Внутренний мир художественного произведения

Если под психологией разуметь науку, изучающую закономерности психической  жизни человека, то Достоевский самый  непсихологический писатель из всех существующих. Ему нужна не психология, а любая возможность освободиться от нее. Вот почему он уходит от психологии в психиатрию, обращается к душевным болезням. Но и психиатрия нужна  Достоевскому только для того, чтобы  открывать в ней некие алогизмы, странности, непоследовательности, открывать  то, что не подчиняется существующим представлениям о психической жизни  человека. Случилось так, что многое в его отрицании существующих законов психической жизни оказалось  пророческим, предвосхитило научные  выводы современной психологии и  психиатрии, но это произошло потому, что Достоевский все же искал  правдоподобия и в пределах правдоподобия  смог выйти за пределы научных  представлений своего времени, не нарушая  все же какой-то основной правды психической  жизни. Он расширил до колоссальных пределов представления о психической  жизни человека, но остался все  же в пределах правдоподобия. И это  «свободное» правдоподобие в  его «предвидениях» оказалось правдой.

84

Ироническое отношение Достоевского к обычной психологии его времени  прямо выражено Достоевским в  «Братьях Карамазовых» в главе «Психология  на всех парах», где изображен увлекшийся психологией прокурор. Достоевский  откровенно заявляет, что психология — «палка о двух концах».

Любимые герои Достоевского чудаки, странные люди, люди неуравновешенные, совершающие неожиданные поступки. Законы психологии как бы для них  не существуют.

Свой интерес к чудакам и  странностям Достоевский прямо  связывает со стремлением разобраться  в том, что совершается в мире. В заметке «От автора» в  «Братьях Карамазовых» Достоевский  пишет: «...Все стремятся к тому, чтобы объединить частности и  найти хоть какой-нибудь общий толк во всеобщей бестолочи. Чудак же в  большинстве случаев частность  и обособление. Не так ли?»

Достоевский отрицает обычную логику во имя какой-то высшей: чудак «не  всегда» частность и обособление, а напротив, бывает так, что он-то, пожалуй, и носит в себе иной раз  сердцевину целого, а остальные люди его эпохи — все, каким-нибудь наплывным ветром, на время почему-то от него оторвались...» (там же).

Возвратимся, однако, к дробности  мира произведений Достоевского. Дробность  эта захватывает не только духовную жизнь, но и ближайшую к ней  часть материального мира. Обратим  внимание прежде всего на лица героев Достоевского. Эти лица состоят из частей, обладающих относительной самостоятельностью. Степан Трофимович примеривает улыбки. Рогожин склеивает улыбку. Петр Степанович делает и "переделывает" свою физиономию. Не случайно, что лица героев Достоевского так часто напоминают маски (у  Ставрогина, у Свидригайлова). Отдельные  части лица настолько самостоятельны, что могут играть главную и  самостоятельную роль в наружности человека.

B «Елке и свадьбе» не бакенбарды  приставлены к лицу, а «господин  приставлен к бакенбардам». Иногда  эта характеристика лиц переносится  на всего человека. В «Дядюшкином  сне» князь К. составлен как  бы из независимых друг от  друга элементов. Это «мертвец  на пружинах», «полукомпозиция», с искусственными ногой, глазом, зубами, волосами, бакенбардами, набеленный  и напомаженный.

Достоевский играет алогизмами и в  своем стиле. В «Бесах» Достоевский  характеризует генерала Ивана Ивановича  Дроздова как «ужасно много евшего и ужасно боявшегося атеизма» (гл. VI, ч. I). В «Дядюшкином сне» Мария  Александровна сидит у камина «в превосходнейшем расположении духа и в светлозеленом платье» (гл. III).

86

Обычные слова Достоевского — «вдруг», «даже», «впрочем», «несколько», «некоторый», «довольно», «словно», «как будто», «какой-то», «вроде», «не совсем» и т. д. Любовь к неожиданностям, неопределенностям  и необъясненности ведет Достоевского к своеобразному «плетению словес»: «Теряясь в разрешении сих вопросов, решаюсь их обойти безо всякого разрешения» («Братья Карамазовы» — «От автора»).

Итак, внутренний мир произведений Достоевского - это мир малого сопротивления  в духовной и психической области, как мир сказки — малого сопротивления  материальной среды. Этот мир свободы  и слабых связей и есть с точки  зрения Достоевского настоящий, подлинный  мир. Но наряду с этим миром обособленностей  существует также и среда, в которой  все может быть предвидено и все  укладывается в серые бытовые  закономерности.

В самом деле, наибольшее психологическое  сопротивление свободе сюжета создают  характеры и типы. Тип и характер наперед определяют линию поведения  их носителей. Они как бы подсказывают сюжет и не дозволяют ему уклониться в сторону. Эти типы и характеры  есть и у Достоевского, но в них  воплощены только второстепенные действующие  лица. Если мы возьмем «Братьев Карамазовых», то там типы крайне немногочисленны. Среди них могут быть указаны  пан Врублевский и его товарищ. Они повторяют друг друга, как  герои народной повести «Фома  и Ерема». В этой повторяемости  подчеркивается внешняя скованность  и обусловленность их поведения. Двойники у Достоевского всегда представляются как внешняя обусловленность. В  поисках свободы герой стремится  освободиться от своего двойника. Только в кратких эпизодах действующие  лица не ищут свободы и представляют собой как бы куклы, марионетки: «Один  оборванец ругался с другим оборванцем, и какой-то мертвопьяный валялся  поперек улицы» («Преступление и  наказание»). Что же касается до братьев  Карамазовых, то они совершенно не повторяют  друг друга; их характеризует внутренняя свобода поведения. Отсюда всегдашняя неожиданность их поступков и  мыслей. В лице Ивана Карамазова перед нами даже осознающая себя свобода  поведения: «Я, ваше превосходительство, как та крестьянская девка... знаете, как это: «Захопу — вскоцу, захоцу — не вскоцу»,— говорит Иван Карамазов  на суде. Не белая горячка обусловливает  эту внешнюю неожиданность поступков, а сами неожиданные поступки складываются в белую горячку. Белая горячка  — следствие, а не причина неожиданностей поведения. Это свобода, зашедшая в  тупик. Свобода, зашедшая в тупик,—  это есть alter ego, «обезьяна» Ивана  Карамазова — Смердяков, и другой его двойник и «собеседник» —  черт. Двойники кладут предел свободе  человека в метафизической области. Они порождаются человеком, создаются  его идеями, по большей части преступными, возникают в воображении человека. Повторяемость создает трафарет, сковывает человека. Вот почему Достоевский  так ценит свободу.

86

Итак, обособление всех частей мира и связанная с этим обособлением свобода характеризуют внутренний мир произведений Достоевского. Но свобода эта не безграничная. Она  встречает препятствия в самой  себе и создает бытовую среду  с ее типами и характерами, мир  необходимости.

* * *

На разных примерах — из фольклора  и литературы — я стремился  показать отдельные аспекты, которые  может открыть для исследователя  изучение внутреннего мира словесного произведения. Разумеется, демонстрируя аспекты, которые открывает изучение внутреннего мира, я не претендовал  в своей статье дать образец самого изучения. Исследование должно производиться  более детально и широко, чем это  возможно показать в короткой журнальной статье. Я взял только один вопрос —  сопротивление развитию сюжета.

Изучение мира художественного  произведения имеет ряд важных для  литературоведения сторон. Исследователь  внутреннего мира произведения словесного искусства рассматривает форму  и содержание произведения в неразрывном  единстве. Художественный мир произведения объединяет идейную сторону произведения с характером его сюжета, фабулы, интриги. Он имеет непосредственное отношение к стилю языка произведения. Но самое главное: художественный мир  словесного произведения обладает, внутренним единством, определяемым общим стилем произведения или автора, стилем литературного  направления или «стилем эпохи».

Изучая художественный стиль произведения 1, автора, направления, эпохи, следует  обращать внимание прежде всего на то, каков тот мир, в который  погружает нас произведение искусства, каково его время, пространство, социальная и материальная среда, каковы в нем законы психологии и движения идей, каковы те общие принципы, на основании которых все эти отдельные элементы связываются в единое художественное целое.

Я уверен в плодотворности такого рода подхода к изучению литературы. Сам я намереваюсь написать книгу  о внутреннем мире памятников литературы и изобразительных искусств Древней  Руси. Этот внутренний мир предстоит  перед нами в поражающем богатстве, разнообразии сменяющих друг друга  картин и способен объяснить величественность и импозантность того, что открывает  перед нами литература Древней Руси.

г. Ленинград

1 Я различаю понятия «стиль  языка» и художественный стиль  в целом (ср. об этом различии  в книге А. Н. Соколова «Теория  стиля», «Искусство», М. 1968). В данном  случае я говорю о художественном  стиле как таковом.

87