Внутренний мир художественного произведения

79

В русской сказке сопротивление  среды почти отсутствует. Герои  передвигаются с необыкновенной скоростью, и путь их не труден и  не легок: «едет он дорогою, едет широкою  и наехал на золотое перо жар-птицы». Препятствия, которые встречает  герои по дороге,— только сюжетные, но не естественные, не природные. Физическая среда сказки сама по себе как бы не знает сопротивления. Поэтому так часты в сказке формулы вроде «сказано — сделано». Не имеет сказка и психологической инерции. Герой не знает колебаний: решил — и сделал, подумал — и пошел. Все решения героев также скоры и принимаются без длительных раздумий. Герой отправляется в путь и достигает цели, как бы не встречая сопротивления: без усталости, дорожных неудобств, болезни, случайных, не обусловленных сюжетом попутных встреч и т. д. Дорога перед героем обычно «прямоезжая» и «широкая»; если ее иногда и может «заколодить», то не по естественному своему состоянию, а потому что её кто-то заколдовал. Поле в сказке широкое. Море не препятствует корабельщикам само по себе — только тогда, когда вмешивается противник героя, поднимается буря.

В сказке дает себя знать не инерция  среды, а силы наступательные и при  этом главным образом «духовные»: идет борьба сообразительности, борьба намерений, волшебных сил колдовства. Намерения встречают не сопротивление  среды, а сталкиваются с другими  намерениями, часто не мотивированными. Поэтому препятствия в сказке не могут быть предусмотрены —  они внезапны. Это своеобразная игра в мяч: мяч кидают, его отбивают, но сам полет мяча в пространстве не встречает сопротивления воздуха  и не знает силы тяжести. Все происходящее в сказке неожиданно: «ехали они, ехали  и вдруг», «шли, шли и видят  речку» (А. Н. Афанасьев, Народные русские  сказки). Действие сказки идет как бы навстречу желаниям героя: только герой  подумал, как бы ему извести своего недруга, а навстречу ему баба-яга  и дает совет (Афанасьев, «№ 212). Если героине нужно бежать, она берет  ковер-самолет, садится на него и  несется на нем, как птица (Афанасьев, № 267). Деньги добываются в сказке не трудом, а случаем: кто-то указывает  герою вырыть их из-под сырого дуба (Афанасьев, № 259). Все, что герой совершает, он совершает вовремя. Герои сказки как бы ждут друг друга. Нужно герою  к королю, — он бежит к нему прямо, а король как бы уже ждет его, он на месте, его не надо ни просить  принять, ни дожидаться (Афанасьев, № 212). В борьбе, драке, поединке герои также  не оказывают друг другу длительного  сопротивления, да исход поединка решается не столько физической силой, сколько  умом, хитростью или волшебством.

80

Динамическая легкость сказки находит  себе соответствие в легкости, с  которой герои понимают друг друга, в том, что звери могут говорить, а деревья понимать слова героя. Сам герой не только легко передвигается, но и легко превращается в зверей, в растения, в предметы. Неудачи  героя — обычно результат его  ошибки, забывчивости, непослушания, того, что его кто-то обманул или  околдовал. Крайне редко неудача  — результат физической слабости героя, его болезни, утомления, тяжести  стоящей перед ним задачи. Всё  в сказке совершается легко и  сразу — «как в сказке».

Динамическая легкость сказки ведёт  к крайнему расширению ее художественного  пространства. Герой для совершения подвига едет за тридевять земель в тридесятое государство. Он находит  героиню «на краю света». Стрелец-молодец  достает царю невесту Василису-царевну  — «на самом краю света» (Афанасьев, № 169). Каждый подвиг совершается в  новом месте. Благодаря этому  действие сказки — это путешествие  героя по огромному миру сказки. Вот «Сказка об Иване-царевиче, жар-птице  и о сером волке» (Афанасьев, № 168). Вначале действие этой сказки происходит «в некотором... царстве, в некотором  государстве». Здесь Иван-царевич  совершает свой первый подвиг —  добывает перо жар-птицы. Для второго  подвига он едет, «сам не зная — куды едет». Из места своего второго подвига  Иван-царевич едет снова «за тридевять  земель в тридесятое государство» для  совершения своего третьего подвига. Затем  он переезжает для совершения своего четвертого подвига за новые тридевять  земель.

Пространство сказки необычайно велико, оно безгранично, бесконечно, но одновременно тесно связано с действием. Оно  не самостоятельно, но и не имеет  отношения к реальному пространству. Иное в летописи. Пространство в  летописи тоже очень велико. Действие в летописи легко переносится  из одного пункта в другой. Летописец  на одной строке летописи может сообщить о том, что произошло в Новгороде, на другой — о том, что случилось  в Киеве, а в третьей — о  событиях в Царьграде. Но в летописи географическое пространство реально. Мы догадываемся даже (хотя и не всегда), в каком городе пишет летописец, и знаем точно, где происходят события в реальном географическом пространстве с реальными городами и селами. Пространство же сказки не соотносится с тем пространством, в котором живет сказочник. Оно  совсем особое, иное, как пространство сна.

И с этой точки зрения очень важна  сказочная формула, которой сопровождаются действия героя: «близко ли, далеко ли, низко ли, высоко ли». У этой формулы  есть и продолжение, имеющее отношение  уже к художественному времени  сказки: «скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Время сказки также не соотносится с реальным временем. Неизвестно, давно или  недавно происходили события  сказки. Время в сказке особое —  и при этом «cкopoe». Coбытие может  совершаться тридцать лет и три  года, но может совершиться и в  один день. Особой разницы нет. Герои  не скучают, не томятся, не стареют, не болеют. Реальное время над ними не властно. Властно только событийное время. Есть только последовательность событий, и, пот эта-то последовательность событий и является художественным временем сказки. Зато рассказ не может  ни вернуться назад, ни перескочить  через последовательность событий. Действие однонаправлено, но и вместе с ним тесно связано художественное время.

81

Благодаря особенностям художественного  пространства и художественного  времени в сказке исключительно  благоприятные условия - для развития действия. Действие в сказке совершается  легче, чем в каком либо ином жанре  фольклора.

Эта легкость, как нетрудно заметить, находится в непосредственной связи  с волшебством сказки. Действия в  сказке не только не встречают сопротивления  среды, они еще облегчаются различными формами волшебства и волшебными предметами: ковром-самолетом, скатертью-самобранкой, волшебным мячиком, волшебным зеркальцем, пером финиста — ясна сокола, чудесной рубашкой и пр. В сказке «Поди туда — не знаю куда, принеси  то — не знаю что» (Афанасьев, № 212) волшебный  мячик катится перед героем сказки — стрельцом: «где река встретится, там мячик мостом перебросится; где  стрельцу отдохнуть захочется, там  мячик пуховой постелью раскинется». К этим волшебным помощникам относятся  и так называемые «помощные звери» (серый волк, конек-горбунок и пр.), волшебное слово, которое знает  герой, живая и мертвая вода и  пр.

Сопоставляя это волшебное облегчение действий героев с отсутствием в  сказке сопротивляемости среды, мы можем  заметить, что эти два существенных свойства сказки — не одинаковой природы. Одно явление, очевидно, более раннего  происхождения, другое — более позднего. Предполагаю, что волшебство в сказке не первично, а вторично. Не к волшебству «добавилось» отсутствие сопротивления  среды, а само отсутствие сопротивления  среды потребовало своего «оправдания» и объяснения в волшебстве. Волшебство сильнее вторглось в сказку, чем  в любой другой фольклорный жанр, чтобы дать «реальное» объяснение —  почему герой переносится с такой  скоростью с места на место, почему в сказке совершаются те или иные события, непонятные для сознания, уже  начавшего искать объяснении и не довольствовавшегося констатацией происходящего.

Как это ни парадоксально, но волшебство в смазке — это элемент «материалистического объяснения» той чудодейственной  легкости, с которой в сказке совершаются  отдельные события превращения, побеги, подвиги, находки и т. п. В  самом деле, колдовство, чары, волхование, заклятие, заговоры и пр.— это  не сами чудеса, а лишь «объяснения» чудесной легкости внутреннего мира сказки. Отсутствие сопротивления среды, постоянное преодоление законов  природы в сказке — это тоже своего рода чудо, потребовавшее своего объяснения... Этим объяснением и  явилось все «техническое вооружение»  сказки: волшебные предметы, помощные звери, волшебные свойства деревьев, колдовство и пр.

Первичность отсутствия сопротивления  среды и вторичность волшебства в сказке могут быть подкреплены  следующим соображением. Среда в  сказке не имеет сопротивления вся, целиком. Волшебство же в ней объясняет  только некоторую, и при этом незначительную, часть чудесной легкости сказки.

82

Если бы волшебство было первичным, то отсутствие сопротивления среды  встречалось бы в сказке только на пути этого волшебства. Между тем  в сказке очень часто события  развиваются с необычайной легкостью, «просто так», не имея объяснения волшебством. Так например, в сказке «Царевна-лягушка» (Афанасьев, № 267) царь приказывает своим  трем сыновьям пустить по стреле, и  «кака женщина принесет стрелу, та и невеста». Все три стрелы сыновей  приносят женщины: первые две — «княжеска  дочь да генеральска дочь» и только третью стрелу приносит обращенная в  лягушку колдовством царевна. Но колдовства нет ни у царя, когда он предлагает именно этим способом своим сыновьям найти себе невест, ни у первых двух невест. Колдовство не «покрывает», не объясняет собой всех чудес сказки. Все эти шапки-невидимки и ковры-самолеты — «малы» сказке. Поэтому-то они явно позднейшие.

* * *

Итак, сюжетное повествование требует  чтобы мир художественного произведения был «легким» - легким прежде всего  для развития самого сюжета. Там, где  доминирует сюжет, внутренний мир произведения всегда в той или иной мере «незатрудненный». Сопротивление среды падает, время  убыстряется, пространство расширяется. Метроном действия качается быстро и  широко.

Возьмем еще один пример, на этот раз  из области, совершенно отличной от фольклора. Действие у Достоевского, как известно, развивается с необычайной быстротой, протекает энергично, живо. И вот  в соответствии с этим в художественном мире Достоевского, как и в сказке, коэффициент сопротивления оказывается  весьма низок. Но так как сюжеты произведений Достоевского прокладывают себе дорогу в сфере психологической и  идейной жизни, то именно эта часть  внутреннего мира произведений Достоевского отличается наименьшей «сопротивляемостью».

Если в мире сказки доминирует свобода  материального мира, то у Достоевского доминирует свобода духовной жизни.

Я лишен возможности подробно обосновать в краткой журнальной статье свою мысль и поэтому заранее прошу  читателя простить меня за некоторые  «заострения», которые мне придется сделать.

Мир Достоевского «работает» на малых  сцеплениях, отдельные части его  мало связаны друг с другом. Причинно-следственные, прагматические связи слабы. Мир  этот постоянно обозревается с разных точек зрения, всегда в движении и всегда как бы дробен, с частыми  нарушениями бытовых закономерностей.

В мире произведений Достоевского царствуют  всякого рода отступления от нормы, господствует деформация, люди отличаются странностью, чудачествами, им свойственны  нелепые поступки, нелепые жесты, дисгармоничность, непоследовательность. Действие развивается путем скандалов, резких столкновений противоположных  сущностей.

83

События происходят неожиданно, вдруг, непредвиденно. Неожиданные и алогичные  поступки совершают Ставрогин, Версилов, Мышкин, Митя и Иван Карамазовы, Настасья Филипповна, Аглая, Рогожин, Катерина Ивановна и пр. Неожиданность их поступков  подкрепляется нарочитой невыясненностью  ситуации, необъясненностыо событий, остающейся в глубокой тени причинно-следственной основой событий.

Неизвестно, почему приезжает, например, Алеша к отцу в начале «Братьев Карамазовых». И характерно, что  Достоевский сам подчеркивает, что  этому он не находит объяснения из предисловии «От автора» к  роману «Братья Карамазовы» «автор»  прямо говорит: «странно бы требовать  в такое время, как наше, от людей  ясности».

События в произведениях преломлены через впечатления о них. Эти  впечатления заведомо неполны и  субъективны. Автор подчеркивает, что  не несет ответственности за них. Он нередко прямо отказывается объяснить  происходящее. Благодаря этому действие максимально эмансипировано. Ср. в 9 главе, 4 части «Идиота»: мы «сами, во многих случаях затрудняемся объяснить  происшедшее», или «если бы спросили у нас разъяснения... насчет того, в какой степени удовлетворяет  назначенная свадьба действительным желаниям князя... мы, признаемся, были бы в большом затруднении ответить». Ср. также постоянные оговорки вроде: «мы знаем только одно...», «мы  крепко подозреваем...» и пр. Достоевский  как бы освобождает себя от необходимости  следовать причинно-следственному  ряду,— во всяком случае, в его  элементарной форме.

Свобода повествования у Достоевского требует уже не отсутствия сопротивления  материальной среды, как в сказке, а свободы от причинно-следственного  ряда от «сопротивления» психологии, от элементарной бытовой логики. Достоевский  идет по этому пути в той мере, в какой это разрешает ему  художественное правдоподобие.

Достоевского волнуют и интересуют парадоксы психики, непредвиденное в поведении человека. Федька Каторжный  в «Бесах» говорит про Петра  Верховенского: «У того коли сказано  про человека: подлец, так уж кроме  подлеца он про него ничего и не ведает. Али сказано — дурак, так  уж кроме дурака у него тому человеку и звания нет. А я, может, по вторникам  да по средам только дурак, а в четверг  и умнее его».