Век джаза в романах Ф.С.Фицджеральда

Когда Ник все-таки встречает Гэтсби, впечатление у него двойственное: «Он улыбнулся мне ласково, — нет, гораздо больше, чем ласково. Такую улыбку, полную неиссякаемой ободряющей силы, удается встретить четыре, ну — пять раз в жизни. Какое‑то мгновение она, кажется, вбирает в себя всю полноту внешнего мира, потом, словно повинуясь неотвратимому выбору, сосредоточивается на вас. И вы чувствуете, что вас понимают ровно настолько, насколько вам угодно быть понятым, верят в вас в той мере, в какой вы в себя верите сами, и, безусловно, видят вас именно таким, каким вы больше всего хотели бы казаться. Но тут улыбка исчезла — и передо мною был просто расфранченный хлыщ, лет тридцати с небольшим, отличающийся почти смехотворным пристрастием к изысканным оборотам речи». О своем прошлом Гэтсби говорит туманно. Он намекает на какую-то печальную историю, которая произошла с ним много лет назад и которую он никак не мог забыть. Во время войны Гэтсби, по его словам, «всячески подставлял себя под пули», но его, «словно заколдованного, смерть не брала». Он был произведен в майоры и «награжден орденами всех союзных держав». Трудно сказать, правда это или нет. Но, наконец, выясняется часть тайны Гэтсби: он купил этот дом и закатывает свои балы, потому что в доме напротив, за заливом, живет Дэзи – троюродная сестра Ника. Эти двое встречались раньше. Четыре года назад Дэзи (тогда еще незамужняя) и молодой офицер Джей Гэтсби были без памяти влюблены друг в друга.

Женщины не были тайной для Гэтсби, он умел обращаться с ними и привык брать «все, что мог взять хищнически, не раздумывая». С Дэзи он тоже поначалу думал взять, что обломится, и уйти. И взял, а вот уйти не смог. Вместо этого «обрек себя на вечное служение святыне». Слишком отличалась от всего, что он раньше видел в жизни, эта девушка — «вся светлая, как серебро, благополучная и гордая — бесконечно далекая от изнурительной борьбы бедняков». Однако Дэзи предпочитает малообеспеченному военному человека своего круга – Тома Бьюкенена и выходит за него замуж. 

А теперь Гэтсби вернулся из тех далеких дней. Что ему нужно? Ведь, как резонно говорит ему Ник Каррауэй, нельзя вернуть прошлое: « — Нельзя вернуть прошлое? — недоверчиво воскликнул он. — Почему нельзя? Можно! Он тревожно оглянулся по сторонам, как будто прошлое пряталось где-то здесь, в тени его дома, и чтобы его вернуть, достаточно было протянуть руку. / — Я устрою так, что все будет в точности, как было, — сказал он и решительно мотнул головой». Его любовь к Дэзи настолько велика, что она буквально ослепляет его, скрывая реальный облик возлюбленной. В жизни Дэзи вовсе не соответствует тому идеалу, который Гэтсби создал в своем воображении, но он не понимает этого потому, что не сама Дэзи, а именно мечта о ней заставляет его с удесятеренными силами стремиться к счастью.

На какое-то время Гэтсби удается увлечь свою любимую силой чувства из прошлого, но автор тут же «снижает» его образ: Гэтсби, пытаясь ошеломить Дэзи материальным переизбытком, вываливает на стол груды своих сорочек: «…сорочки в клетку, в полоску, в крапинку, цвета лаванды, коралловые, салатные, нежно-оранжевые, с монограммами, вышитыми темно-синим шелком», что совершенно неожиданно вызывает у его гостьи рыдания.

Во время решающего объяснения в «Плазе» Дэзи, в голосе которой, по словам самого же Гэтсби, «звенят деньги», предпочтет ему своего неверного, грубого и, казалось бы,  нелюбимого мужа. За ее обаянием и красотой, покорившими сердце Гэтсби, скрывается расчетливая эгоистка, готовая пойти на предательство и преступление ради своей выгоды. Дэзи и ее муж – люди одной «масти»: «Они были беспечными существами, Том и Дэзи, они ломали вещи и людей, а потом убегали и прятались за свои деньги, свою всепоглощающую беспечность или еще что-то, на чем держался их союз, предоставляя другим убирать за ними», поэтому выбор Дэзи нас и не удивляет.

«…и в конце концов он (Гэтсби) умолк, только рухнувшая мечта еще билась, оттягивая время, цепляясь за то, чего нельзя было удержать». Трагическая вина героя заключается в том, что он пытается отвоевать любимую женщину, следуя законам ее мира, исходя из ложно понимаемых жизненных ценностей. Он верил в богатство как единственную возможность достижения своих целей и желаний и был готов использовать любые средства, которые окажутся под рукой. Смерть Гэтсби наступает с неминуемой закономерностью, ибо он не в силах примириться с крушением своих идеалов.

Завершается роман размышлениями Ника, за которыми, конечно же, сам автор. Они помещают частный случай — трагическую историю Гэтсби — в общий контекст судьбы нации, ее истории, ее идеалов, ее надежд. Глядя на зеленый огонек на другой стороне залива, Ник вспоминает самое начало Америки — «…древний остров, возникший некогда перед взором голландских моряков — нетронутое зеленое лоно нового мира. Шелест его деревьев… был некогда музыкой последней и величайшей человеческой мечты; должно быть, на один короткий, очарованный миг человек затаил дыхание перед новым континентом, невольно поддавшись красоте зрелища…» Гэтсби, как и миллионы его соотечественников, верил в этот зеленый огонек мечты, обещавшей счастье и успех. Ему казалось, что «его мечта так близко, стоит протянуть руку — и он поймает ее. Он не знал, что она навсегда осталась позади, где-то в темных далях за этим городом, там, где под ночным небом раскинулись неоглядные земли Америки». Как истинный американец Гэтсби был готов бороться за свою мечту. Даже если удача отвернулась сегодня, что ж, «не беда — завтра мы побежим ещё быстрее, еще дальше станем протягивать руки… И в одно прекрасное утро…» Только утро это все не наступает, жизнь подсовывает подделку под мечту, серебряные девочки оказываются продажными, героические мальчики подаются в бутлеггеры, а зеленый остров прорезают Долины Шлака. И роман завершается на щемящей ноте:  «Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое». По существу это приговор исторической судьбе всей страны, неприглядное настоящее которой имеет так мало общего с утопическими надеждами прошлого. Гэтсби обречен на гибель, потому что в современной ему Америке безраздельно торжествует бездушный материализм «вездесущей, вульгарной и мишурной красоты». Ему подчинено течение жизни, которое и относит утлые суденышки идеалистов назад, в прошлое, ибо в настоящем им уже давно нет места.

Драма Гэтсби — в чрезмерном идеализме, который лишает его возможности трезво оценивать действительность. Литературный критик Максуэлл Гайсмар верно заметил, что корни честолюбивых романтических иллюзий Гэтсби надо искать в так называемом американском мифе, этой восходящей к философии просветителей теории о безгранично широких возможностях демократии в США, где каждый бедный юноша с Дальнего Запада может стать миллионером, или президентом, пли даже и тем и другим сразу, если только у него хватит силы воли и упорства. Именно такие идеи, всячески поддерживаемые официальной массовой пропагандой и проникающие в самые отдаленные уголки страны, и создали благоприятную атмосферу для возникновения «американской трагедии», описанной Драйзером. Их воздействие на разнородное и многонациональное население США, переселившееся в Новый Свет в поисках счастья, было весьма широким, и нет ничего удивительного в том, что Гэтсби мог поверить им.

На протяжении всей небольшой, но такой емкой истории образ героя постоянно двоится, вызывая то возмущение, то восхищение. Хваткий деляга, нувориш, самозабвенно демонстрирующий свое богатство, — и идеалист, романтик, застенчивый влюбленный, долгие годы ожидающий женщину своей юности; накопитель — и щедрая душа; хищник, прикидывающий, «какая часть… неба по праву принадлежит ему», — и поэтическая натура, словно сливающаяся с самим этим небом; владелец огромного аляповатого особняка в пригороде Нью-Йорка, облачающийся в кричаще безвкусные костюмы, — и внутренне деликатный человек, чья улыбка «вбирает в себя всю полноту внешнего мира». Все это действительно трудно совместить, так что можно понять героя-повествователя Ника Каррауэя, который, с одной стороны, испытывает по отношению к Гэтсби лишь презрение, с другой, видит в нем «поистине нечто великолепное, какую-то повышенную чувствительность ко всем посулам жизни… редкостный дар надежды, романтический запал…» Гэтсби подлинно велик — силой чувств, верностью мечте, готовностью и способностью своротить горы ради ее достижения.

Наверное, и рядовой беллетрист заметил бы, что пиршественный разгул «века джаза» ведет к эрозии «американской мечты» и, соответственно, губит ее верных рыцарей. А Фицджеральд сумел понять и показать, что и сам-то этот «век», пусть в гротескно преувеличенной форме, порожден ложными основаниями.

«Ночь нежна»: проблема героя.

В 1934 году (через десять лет после «Великого Гэтсби») выходит буквально выстраданный роман «Ночь нежна». Это очень личная книга («моя исповедь» — говорил Фицджеральд). Начиная с 1925 года, его жена Зельда переживает несколько приступов помутнения рассудка и постепенно сходит с ума. Вылечить её не удаётся. Фицджеральд переживает мучительный кризис и начинает пить ещё сильнее. В 1930 у Зельды произошло помутнение рассудка, после чего она всю жизнь страдала шизофренией. В этом романе Фицджеральд описал свою боль, битву за сохранение брака и обратную сторону их роскошной жизни. 

В сохранившемся в архиве писателя «Общем плане» романа Фицджеральд так формулирует задачу книги: «Роман должен показать идеалиста по природе, несостоявшегося праведника, который в разных обстоятельствах уступает нормам и представлениям буржуазной верхушки, и по мере того как поднимается на верхние ступени социальной иерархии, растрачивает свой идеализм и свой талант, впадает в праздность и начинает спиваться. Его крушение… предопределено не бесхарактерностью, а подлинно трагическими факторами, внутренними противоречиями идеалиста и компромиссами, которые навязывают герою обстоятельства».

Автор романа позволяет достаточно четко проследить эволюцию «заболевания» и «летального» исхода морально-этической болезни главного героя. В конце войны Дайвер приехал из Америки в Швейцарию, получив стипендию для изучения психологии. У него есть талант и настойчивость, а также чисто американское качество — «иллюзия вечной силы и вечного здоровья». Он работает над книгой «Психология для психиатров», а на вопрос о планах прямо отвечает, что намеревается «стать хорошим психиатром, и не просто хорошим, а лучшим из лучших». Дик влюбляется в свою пациентку – Николь Уоррен, но жениться на душевнобольной означает «быть при ней врачом, и сиделкой, и не знаю чем еще». Именно это и нужно семье Николь. А семья эта не простая — «Уоррены были по меньшей мере герцогами — только американскими, без титула». Идеальный выход — подобрать Николь мужа из молодых психиатров, купить ей домашнего доктора, который бы взял на себя все заботы о ней и держал бы язык за зубами о причине ее заболевания – кровосмесительной связи с отцом. Эту роль с «хладнокровным нахальством богачки» и предлагает Дику «железная» сестрица Николь Бэби Уоррен: « …подумайте, как было бы хорошо для нее, если бы она встретила и полюбила какого-нибудь хорошего молодого врача. – Дик чуть не расхохотался вслух – вот как, Уоррены, значит, решили купить врача для Николь… В самом деле, к чему тревожиться о Николь, если средства позволяют купить ей новенького, с иголочки, симпатичного молодого врача?»

Доктору Дайверу смешно и противно: надо же, его хотят купить. Нет уж, поищите у себя в Чикаго. Но он понимает, что не может уйти, что «ее судьба стала их общей судьбой, и это навсегда». Нет, не деньги «покупают» доктора Дайвера, а мольба о спасении, крик о помощи, нежность и сострадание, чувство ответственности, через которое он не может переступить. Дик оговаривает ряд условий: денег Николь он не касается, во всех семейных расходах определяет свою долю, а личные — оплачивает из собственных средств. Дик самоуверенно полагал, что выдержит борьбу и с болезнью жены, и с уорреновскими миллионами. Это убеждение основывалось на вере в свой могучий интеллект, в свои способности понимать суть вещей и явлений. Но чем дальше, тем сложнее сохранять для него финансовую независимость. Николь сознательно или бессознательно старается привязать его к себе неведомым ранее комфортом и недоступными прежде радостями жизни — «нелегко было сопротивляться заливавшему его потоку денег и вещей». Стремительный рост доходов Николь обесценивает врачебный труд доктора Дайвера. Болезнь миссис Дайвер требует постоянного внимания и наблюдения, после обострений нужна смена обстановки, путешествия. Все это делает невозможным ни систематическую клиническую работу, ни серьезные научные исследования. Вот и перекладывает доктор Дайвер листки своего научного труда, не в состоянии завершить его и выпустить в свет. Дик непоправимо отстает от развития своей области науки. Чем дальше, тем острее герой ощущает и бессмысленность жертвы, и угасание любви, и исчерпанность долга. И что же? Дик томится «обидой за напрасно потерянные годы», чувствует, как иссякают, не находя пищи, творческие идеи, как все стремительнее превращается он лишь в гостеприимного хозяина светских приемов, становится душой кастово замкнутого мирка. Но — не находит в себе сил оборвать инерцию, то и дело вступая в соглашения уже не только с общественными условностями, но и с самим собой. Лишившись способности к сосредоточенной научной работе, не давая себе труда додумать и развить возникающие мысли, честолюбиво стремясь напомнить о себе ученому миру, герой решает выпустить в свет суррогат — «в качестве введения к будущим, более солидным научным трудам». Только они никогда не будут написаны — в этом Дик вполне отдает себе отчет. Собственно, это единственное, что у него осталось — способность к трезвому самоанализу, ясное осознание необратимости понесенных утрат, своего рода иммунитет к новым иллюзиям. Не спасает, а ухудшает ситуацию и покупка клиники; на деньги Уорренов, разумеется, и с тонким расчетом: если Николь будет жить при больнице, можно будет вовсе о ней не беспокоиться. Вот так доктор Дайвер и потерял себя, вот так его все-таки купили, «как платного партнера на танцах», и «каким-то образом он допустил, что весь его арсенал оказался упрятанным в уорреновских сейфах».

В Дике растет неудовлетворенность жизнью, недовольство собой, желание что-то изменить в своей судьбе, явно попавшей в чужую колею. Отсюда — поиск через четыре года новой встречи с Розмэри, краткая любовная связь и разочарование: от себя не уйдешь, «одна у него любовь — Николь».

А Николь чувствует себя все лучше и полностью выздоравливает. И ее начинает тяготить Дик — он напоминает ей о годах болезни, о мрачной тайне, бывшей ее причиной; сегодня она понимает, что может существовать сама по себе. Её раздражает этот в прошлом «зачинщик любых развлечений, проказ и шумных эскапад», а теперь молчаливый и грустный человек с непонятной ей внутренней драмой. Он все больше пьет, ввязывается в ссоры, оскорбляет знакомых, ставит себя — и ее — в смешное и глупое положение: «Леди Кэролайн отвечала междометиями, звучавшими то вопросительно, то двусмысленно, то почти зловеще, но Дик, видно, не замечал сигналов опасности. Наконец он почти выкрикнул что-то с неожиданной горячностью; что именно, Николь не слыхала, но она увидела, как молодая женщина вспыхнула и вся подобралась. Опять он обидел кого-то – неужели нельзя было придержать немного язык? Когда же это кончится? Или так уж оно и будет до самой смерти?»

Больная выздоровела: ни сиделка, ни надсмотрщик ей не нужны. Доктор Дайвер, вы свободны, в ваших услугах здесь более не нуждаются. Николь выходит замуж за Томми Барбана, а Дик возвращается в Америку, работает в провинции практикующим врачом, но что-то не ладится (нетрудно догадаться, что именно), и он скатывается все ниже, а затем и след его теряется.

Оторвавшись от людей и идеологии своего круга рабочей интеллигенции, он в то же время полностью не воспринял идеологии «верхушки» буржуазного общества и остался внутренне чужим среди богатых. Таким образом, он оказался где-то между ними, стал «лишним» в классовой структуре общества и в этом одна из причин трагедии доктора Дайвера. Хотя Дик Дайвер и считал, что мог «проникать в суть вещей», он не сумел правильно оценить опасности, исходящей от всесилия денег в буржуазном обществе. «Природный идеалист», доктор Дайвер, вступив в высшее общество, пытался его преобразовать в морально-этическом отношении. Но это было невозможно, и он признался, что потратил восемь лет, обучая богачей элементарным понятиям человеческой порядочности.

В романе «Ночь нежна» отчетливо слышались горькие раздумья писателя над судьбами талантливых людей в капиталистической Америке. Горькая правда звучит в словах Фицджеральда, что «Америка приходит в упадок настолько, что ее прекрасные дети почти прокляты, прежде чем они появятся на свет. Можете ли вы назвать хоть одно имя американского художника, кто не умер бы от алкоголя, кроме Джеймса и Уистлера (которые жили в Англии)». Вновь, как и в прежних своих лучших работах, автор обвинял «сильных мира сего» в том, что они несли людям гибель, причиняли всем зло. Как предостережение, звучал голос Фицджеральда, предупреждавший общество о той опасности, которая грозила всякому, соприкасавшемуся с членами «клана богатых».