Роль этнических стереотипов в межличностном восприятии

(Коваленко, 1990). 

Аналогичный механизм формирования представлений о другом этносе обнаруживается при сопоставлении  образов норманна на Западе и на Востоке, что указывает на значительные различия в отношении к скандинавам  в обоих регионах: «В образе варяга на Руси отсутствуют основные стереотипные характеристики норманна-врага, сформировавшиеся в условиях ожесточенной борьбы в  викингами, но доминируют представления, обусловленные преобладанием договорных отношений со скандинавами» (Мельникова, Петрухин,

1990). 

Таким образом, происхождение  этнических стереотипов глубоко  укоренено в исторической памяти народа, и их устойчивость обеспечивается передачей из поколения в поколение  в форме фольклора, эпоса, летописных и литературных памятников. Важно  отметить, что богатейший материал для изучения процесса формирования этнического самосознания народа и, как следствие, этнических стереотипов  поведения и восприятия других этносов  дает изучение особенностей народного  языка и словообразования. «Язык  является поистине копилкой исторического  опыта народа в гораздо большей  степени, чем любая другая сфера  культуры» (Поршнев, 1964) А. Потебня по праву считал язык не только главным  этнодифференцирующим, но и этноформирующим  признаком, обусловливающим само существование  этноса. Анализ имен, этнонимов, топонимов, даже астронимов показывает глубокую закрепленность в языке своеобразия  среды обитания и неразрывно связанного с ней мышления народа:

 «Полный список  имен народа не только содержит  указания на отрицательно оцениваемые  явления природной среды (имена-обереги), но дает достаточно обстоятельную  характеристику животному и растительному  миру, климату и ландшафту места  обитания этноса» (Павленко, Таглин, 1992). Происхождение названий этносов  также далеко не случайно, а,  наоборот, является наглядной иллюстрацией  того, как воспринимали предки  свой и соседние народы.

 Например, слово  svensk (швед) содержит корень sve, что  означает «свой». Это вновь обращает  нас к дихотомии «Мы» – «Они»:  «Мы (мой народ, все шведы)  – люди; все чужие – не люди»:  «Природные особенности территории  жизнедеятельности этноса, выступая  основой его размежевания с  соседними человеческим коллективами, формируют и такую константу  этнического сознания, как самоназвание  этноса» (Павленко, Таглин, 1992). 

Обобщая сказанное, целесообразно отметить, что чисто  психологический подход к вопросу  о происхождении этнических стереотипов (в русле психоанализа или необихевиоризма) не обладает достаточным арсеналом  фактов для исчерпывающего обоснования  причин и механизмов формирования стереотипов  исключительно исходя из индивидуально-психологических  характеристик. Как известно, этнические стереотипы детерминированы, во-первых, реальными специфическими чертами  стереотипизируемой группы; во-вторых, спецификой преломления этих черт через  аппарат восприятия стереотипизирующей группы; в- третьих, всем комплексом экономических, политических и культурных взаимоотношений  стереотипизирующей и стереотипизируемой групп (Трусов,

 Филиппов, 1984). Отечественные  психологи достаточно единодушны  в признании того факта, что  изучение происхождения этнических  представлений невозможно в отрыве  от всестороннего анализа соответствующей  социальной ситуации: «В основе  формирования этнических стереотипов  лежат системы этнических представлений…  Этнические представления, возникая  на базе традиционных суждений, бытующих в общественном сознании  этноса, являются продуктами эпохи  и социокультурной среды» (Кцоева, 1986). 

Интересный аспект формирования этнических стереотипов  в русле концепции когнитивного диссонанса затрагивает Р. Оганджанян: он связывает этот процесс с мерой  удовлетворенности некоторых социальных потребностей в многонациональном  и преимущественно мононациональном поселении и подчеркивает важность специфики этих связей в зависимости  от миграционного признака. Автор  отмечает, что человек, переселяющийся в новую среду, заранее создает  определенный образ места обитания и взаимоотношений с местными жителями, формируя таким образом  некую систему ожиданий. Если новое  окружение оказывается менее  привлекательным, или не складываются отношения с «аборигенами», то человек  испытывает диссонанс. Уменьшение общей  меры диссонанса может осуществляться за счет прибавления новых когнитивных  элементов, в данном случае – негативных этнических автостереотипов (или представлений  о собственной этнической группе) и позитивных этнических гетеростереотипов (или представлений о чужой  общности). В моноэтнической среде, по мнению автора, мера удовлетворенности  социальных потребностей особенно заметно  влияет на характер этнического автостереотипа: доля людей с позитивными автостереотипами увеличивается по мере роста удовлетворенности  социальных потребностей. Автор также  подчеркивает, что «причины собственных  неудач люди зачастую ищут в поступках  окружающих, а в мононациональной среде эти представления в  определенных условиях могут преобразовываться  в этнические стереотипы»

(Оганджанян, 1989). 

Приведенные данные лишний раз доказывают, что на характер уже сформированного или складывающегося  стереотипа непосредственно влияют особенности непосредственной этноконтактной среды: «Основой формирования стереотипов  служат реальные культурные различия, которые могут быть легко восприняты на уровне поведения в ситуации межкультурного взаимодействия»

(Солдатова, 1998). 

На симпозиуме по межнациональным проблемам в 1989 году многими участниками также  затрагивался вопрос об источниках стереотипных представлений о своем и других народах. Отмечалась роль массового  сознания в формировании образов  других национальностей, где основными  поставщиками фактов выступают

 «литература,  искусство, слухи, рассказы; в  меньшей степени «коллега по  работе» или «кратковременная  эпизодическая встреча» (Психологический  журнал, 1989). Подчеркивался факт формирования  стереотипа в макросреде, где  психологии отводится роль усилителя:  «Когда формируется стереотип,  то сначала формируются отношения,  а потом они уже наполняются  конкретными языковыми и действенными  компонентами». Хорошей иллюстрацией  к сказанному является стереотип  перевертышей (другое название «атрибуции-оборотни»), когда один и тот же стереотип  в течение очень короткого  времени может превратиться в  свою противоположность по знаку  и даже по языковому оформлению. Это пара атрибуций, практически  тождественных по смыслу, но аффективно  противоположных, например: «скупой»  – «жадный», «осторожный» –

 «трусливый» и  т.д. В зависимости от характера  этноконтактной ситуации полюс

 «оборотня» по  отношению к стереотипизируемой  группе может меняться на противоположный.  Вполне логично, что автостереотип  обычно носит

 «оправдательный»  характер, более позитивно оцениваемый  с точки зрения общепринятых  норм, а «гетеростереотип» - «обвинительный».  Но, как отмечает

 Г. Солдатова,  «это не означает, что позитивные  качества «оборотней» приходятся  строго на автостереотип, а  негативные входят только в  гетеростереотип. «Оборотень» –  един, позитивное и негативное  в нем склеено.

 Например, актуализация  негативного полюса «оборотня»  в гетеростереотипе

 «гасит» позитивные  атрибуции» (Солдатова, 1998). 

Каждый этнос в  процессе своей жизнедеятельности  на определенной территории в конкретных социально-экономических и исторических условиях вырабатывает свой уникальный стереотип поведения, который «поставляет» членам этноса общепринятые модели поведения  в тех или иных стандартных  ситуациях. В данном контексте «стереотип»  означает не столько представление  о другом этносе, сколько «устойчивые, регулярно повторяемые элементы образа жизни, которые хотя и обладают известной социальной значимостью, однако не носят

 «событийного  характера» и не осознаются  носителями поведения как «поступки»

(Старовойтова, 1985). Этнический стереотип поведения  представляет собой набор типовых  программ, направленный, прежде всего,  на «нейтрализацию тенденции  к индивидуализации поведения,  сдерживанию роста его вариативности,  ибо ничем не контролируемый  рост многообразия неминуемо  привел бы к распаду общества»  (Байбурин, 1985). Таким образом, этнические  особенности поведения выступают  важнейшим этноконсолидирующим  фактором и основанием для  сравнения и сопоставления с  другими этносами. По словам С.

 Арутюнова, «этнические  различия проявляются в том,  как люди одеваются, как они  едят, в их излюбленных позах  стояния или сидения, хотя все  люди на земле и одеваются,  и едят, и сидят» (цит. по Байбурину, 1985). В разных этнических культурах  одним и тем же действиям  может придаваться различное  содержание, или одно и то же  содержание может находить различное  выражение в поступках. Стереотипные  представления как раз и формируются  при попытке интерпретировать  поведение представителя другого  этноса, которое обычно осуществляется  с точки зрения особенностей  своей собственной культуры. 

Это рассуждение  логически подводит нас к выводу о том, что этнический стереотип  обречен на неадекватное и предвзятое отражение действительности.

 Еще У. Липпман  считал неточность и даже ложность  одной из важнейших характеристик  социальных стереотипов. Только  с 50-х гг. получила распространение  гипотеза американского психолога  О. Клайнберга о наличии в  стереотипе некоего «зерна истины».  Действительно, этнический стереотип  представляет собой не просто  субъективное мнение о той  или иной этнической общности, а, прежде всего, ее образ,  который, пусть в искаженном  виде, отражает объективную реальность: свойства двух взаимодействующих  групп и отношения между ними  (Стефаненко, 1998). Некоторыми психологами выделяется такой критерий истинности стереотипа, как мера согласованности представлений о собственной этнической группе с представлениями других о ней. Г. Олпорт, выдвинувший этот критерий, исходил из того, что чем больше совпадают два различных мнения об одном и том же объекте, тем они ближе к истине. По мнению Д. Кэмпбелла, увеличению удельного веса реальных черт в этнических стереотипах способствуют более глубокие и длительные контакты между группами. Как отмечает Г. Кцоева, «более значительное влияние на содержание и направленность этнических стереотипов оказывает совместная деятельность, объединяющая представителей различных этнических групп и дающая возможность познать друг друга глубже и разностороннее, чем в процессе межличностных отношений. Важнейшим фактором в этой связи является персонификация отдельных представителей иноэтнических групп, что

 «способствует  конкретизации этнического стереотипа, обогащению и повышению адекватности  его когнитивного содержания»  (Кцоева, 1986). 

Для современного научного подхода к проблеме истинности стереотипа характерно смещение акцента с его  когнитивного содержания на аффективное: в центр внимания ставится вопрос о причинах устойчивости и поляризованности стереотипа. Согласно концепции У. Вайнэки, особенность стереотипа состоит  в том, что он соотносится главным  образом не с соответствующим  объектом, а со знаниями других людей  о нем. При этом неважно, истинно  данное знание или ложно, поскольку  главное в стереотипе – не сама истинность, а убежденность в ней, причем отличительной стороной такой  убежденности является ее устойчивость, прочность. Действительно, практика показывает, что даже в случае доказанности несоответствия стереотипа действительности, он зачастую продолжает функционировать, причем с  не меньшей силой и выразительностью.

 Существуют различные  попытки объяснить эту особенность  стереотипов. С чисто психологической  точки зрения можно вывести  склонность к стереотипизированному  мышлению из когнитивного стиля  индивида. Но вместе с тем очевидно, что один и тот же человек  может демонстрировать в отношении  различных объектов различный  когнитивный стиль: вряд ли  можно согласится с тем, что  человек, догматически рассуждающий  в одном случае, во всех остальных  также окажется догматиком. В  этой связи важным представляется  объяснение, предложенное еще Липпманом:  «Системы стереотипов могут быть  ядром наших личных традиций, защитой нашего положения в  обществе… Это гарантия нашего  самоуважения. Это проекция на  мир нашего собственного чувства,  наших собственных ценностей,  нашей собственной позиции и  наших собственных прав. Поэтому  стереотипы в высшей степени  заряжены теми чувствами, с  которыми они связаны» (цит. по  Шихиреву, 1999). Сильной стороной рассуждения  Липпмана является объяснение  специфики действия стереотипа  не врожденными свойствами психологии  мышления и восприятия, а функцией  защиты социальных ценностей.  Этой же защитной функцией  объясняется и еще одна отличительная  особенность стереотипа – его  эмоциональная насыщенность. Чем  тверже оценка, тем, как правило,  большую эмоцию вызывает любая  попытка подвергнуть ее сомнению, и, наоборот, чем интенсивнее эмоция, тем категоричнее выражающее  ее мнение.