Почему мне трудно читать Достоевского?

       Московский  Государственный Университет им. М.В.Ломоносова

       Факультет журналистики 
 
 
 
 
 
 

       Реферат.

       Тема: «Почему мне трудно читать Достоевского?». 
 
 

                                                 Студентка: Исаева М.Н.

                                                 Преподаватель: Лапшина  Г.С. 
 
 
 
 
 
 
 
 

       Москва. 2011

       Дорогой друг! В который раз я с глубоким интересом перечитываю «Дневник писателя», внимательно слежу за мыслию автора, порой хаотичною, но определенно величайшею о натуре русского народа! Хочу поделиться с тобой личными наблюдениями, которые тревожат мою душу, порой наполняя ее сомнениями и трепетом. Публицистика как жанр обращена к современности. По сути, она представляет собой эмоционально окрашенное осмысление событий текущей жизни общества. Это особого рода социально-политическая аналитика «близкого радиуса действия» с ярко выраженной этической направленностью. Публицист обращается к своим соотечественникам с целью привлечь их внимание к наиболее острым и злободневным вопросам, осмыслить намечающиеся тенденции, предложить конкретные меры по преодолению кризисных явлений. Несомненно, тон Достоевского-публициста близок читателю,  он задушевно  ведет беседу с каждым, но уж больно мрачно его настроение, уж больно темной, не просветной тоской наполнены его речи, которые все посвящены одному – судьбе России, жизни ее и главное – надеждам, в которых каждый раз мы видим сомнение. Автор смотрит на современность в координатах «большого времени», и не только на фоне предыдущих эпох, но и в дальней перспективе. Достоевский страстно желает заглянуть в будущее, всматриваясь в день сегодняшний, ищет он ростки новой жизни. Взять же, например, ноябрьскую статью 1877  года с заглавием «Опять в последний раз «прорицания»». «Да, - утверждает здесь Достоевский, - Европу ждут огромные перевороты, такие, что ум людей отказывается верить в них, считая осуществление их как бы чем-то фантастическим. Между тем многое, что еще нынешним летом считалось фантастическим, невозможным и преувеличенным - сбылось в Европе к концу года буквально <…>». «Дневник писателя» озарён всполохами Апокалипсиса, Федор Михайлович заявляет «Тут нечто всеобщее и окончательное, и хоть вовсе не решающее все судьбы человеческие, но, без сомнения, несущее в себе начало конца всей прежней истории европейского человечества, - начало разрешения дальнейших судеб его, которые в руках Божиих и в которых человек почти ничего угадать не может, хотя и может предчувствовать». Как видим, Достоевский не только со всей страстностью оправдывает, но и настаивает на своём праве на «прорицания», а предсказаний эти наводят страх и ужас, потому как самое страшное - это вглядываться во мглу неизвестности. Поражает мое воображение и образ автора «Дневника писателя»: Достоевский, усвоив опыт речевых интервенций Подпольного и Раскольникова, Мармеладова и Свидригайлова, Мышкина, Лебедева, Верховенского, Шатова, Кириллова, Аркадия Долгорукова и Версилова и многих других своих героев, делает решительный шаг к эмансипации собственного голоса. Главным средством воздействия на читательскую аудиторию стал тон высказывания – откровенный, взволнованный и задушевный. Впервые в практике отечественной журналистики Достоевский-публицист выступил в роли собеседника, предельно сократив дистанцию между собой и читателем. Он обращается к читателям, как близкий знакомый, сосед, если не родственник, наряду с мечтами о судьбах России, говорящий о самых простых и практических делах. Никакого менторства, напротив, осторожность, готовность признать наличие другого взгляда, но и уверенность в собственном праве говорить то и так, как считает правильным и нужным, без обиняков и недомолвок. Очень сильное впечатление произвела манера общения писателя с читателями – без посредников, без участия редактора и, что в особенности замечательно, без оглядки на сложившиеся стереотипы, « нарушение им так называемых литературных приличий, интимно-доверительное, «домашнее» обращение автора к читателю. Признаюсь, подобная манера письма сперва поразила меня, вызвав негодование и затруднив мое восприятие текста, ввиду неуважения к устоявшимся правилам, но после я нашел ее удивительно приятной и легкой, правда, боюсь, что консерваторы не оценят подобных нововведений, чему уже есть пример неподдельного возмущения  критиков подобным нарушением жанровых канонов. Критик «Петербургской газеты» 2 марта 1876 года писал: «Недостаёт только, чтобы по поводу кронеберговского дела Достоевский рассказал, как, возвращаясь поздно из типографии, он не мог найти извозчика и поэтому промочил ноги, переходя через улицу, отчего опасается получить насморк и проч.»

       В «Дневнике писателя»  я обратил  внимание еще на одну деталь, затруднившую мое чтение, - большинство глав-статей представляют собой републикации заинтересовавших писателя статей с подстрочным комментированием к ним. Достоевский не жалеет места  для перепечатки того сообщения, с которым он собирался работать. Достаточно указать на третий пункт  первой главы июльско-августовского  «Дневника писателя» за 1877 год  «Дело родителей Джунковских  с родными детьми», где целый 82 строки представляют собой цитату из «Нового времени» (25, 182-183). Построение текста в форме «диалога» авторской  речи с цитатами  из какой-либо статьи очень часто встречается на страницах  «Дневника писателя» 1876-1877 гг., можно  вспомнить статьи по делу Кронеберга, по делу Каировой, полемику с Авсеенко или с Незнакомцем. Приём сам  по себе, конечно, для фельетона не новый, но именно в «Дневнике писателя»  он перестает быть приёмом фельетона, становясь способом фиксации «живой жизни» на страницах книги. Достоевский  как бы «стенографирует» действительно  бывший процесс чтения и осмысления и осмысления взволновавшей писателя статьи, но тем не менее, не для всех процесс чтения и осмысления текста являются параллельными, порой, начиная читать перепечатки, я уже забывал о чем же шла речь в начале повествования автора, настолько цитирование было затянувшимся.

       Порой мне кажется, что в данном произведении присутствует структурны хаос – отсутствие структуры, сюжета, фабулы, но лишь отчасти. На подобную мысль меня толкнуло то, что ввод новых тем у достоевского производится так – нам даётся отрывок готового положения без объяснения его появления, и мы не понимаем, что видим: потом идет развертывание, - как будто сперва загадка, потом разгадка. В большинстве случаев первый эпизод не является абсолютно идеологически завершённым, выполняя роль своеобразной увертюры; тем не менее, у Достоевского есть такие фрагменты, о которых иначе как «загадка» и не скажешь. И в первую очередь таким фрагментом является первая подглавка январского (1876 года) выпуска «Вместо предисловия о Большой и Малой Медведицах, о молитве великого Гёте и вообще дурных привычках» (22, 5-7). Фрагментарная композиция тематических линий с началом увертюрного типа служит для создания атмосферы «живой жизни»  в произведении, «живой жизни», полной неожиданных поворотов в развитии событий, мыслей и чувств человека при их общей глубинной связи. Мы застаём «живую жизнь» всегда в середине и всегда во фрагменте, и поэтому у книг, претендующих на отражение «живой жизни», не может быть начала и конца сюжета: он, по определению, фрагментарен. Характерно, что текст «Дневника писателя» начинается и оканчивается многоточием. Но для читателя, взявшего «Дневник писателя» впервые в руки, этот текст – настоящий ребус. Выудить какой-либо положительный смысл из этого «Вместо предисловия» без помощи всего последующего «Дневника» представляется практически невозможным.

       Если  возвращаться к эмоциональному настрою  «Дневника писателя», то он с невероятной  силой передается читателю, все переживания  Достоевского, особенностью является вера в Бога, на которую автор  ссылается и в своих описаниях  эпохи краха страны и в описании символа веры, надежды на великое  будущее России. Для Федора Михайловича  Апокалипсис вовсе не является финалом. Он знает, что вослед бессчётным бедам  и страданиям, после страшной и  мучительной битвы с мировым  Злом, которым автор пронизывает  весь текст, заставляя читателя погрузиться  в эти мрачные думы, наступит новый  Золотой век, Рай установится  на Земле и уже вовеки. Мистическое  переживание реалий человеческой истории  и современности позволяет определить главное препятствие на пути к  новому Раю. Если Иисус Христос есть воплощенная Истина, то ее главный  враг и враг всего человечества антихрист есть воплощенная ложь. Не только и не столько та ложь, которая искажает факты, ложь внешняя, публичная, сколько та, что заставляет человека искаженные факты принимать за истинные, ложь внутренняя, интимная. Размышления Достоевского постоянно держат читателя в эмоциональном напряжении, в ожидании развязки, что же будет дальше, так как автор в большинстве своем открывает худшее и лишь в конце дарит надежду на лучшее. «Вдруг» - любимое слово Достоевского. Но это «вдруг» не просто «неожиданность», «случайно», «внезапно», как это часто бывает в бытовой речи. Это «вдруг» - «откровение», «прозрение» и «раскаяние». «Вдруг» у Достоевского не обыкновенное наречие. Это почти «символ веры». Оно наделено глубоким мистическим смыслом. Не случайно писатель так любил некрасовского «Власа», рассказывающего о судьбе грешника, вдруг прозревшего, вдруг покаявшегося. Достоевский в «Дневнике писателя» писал, сто судеб человеческих угадать нельзя, но можно «предчувствовать». И он предчувствовал: «Велика наша Россия, во главе объединенных славян, скажет всему миру, всему европейскому человечеству и цивилизации его своё новое, здоровое и еще неслыханное миром слово. Слово это будет сказано во благо и воистину уже в соединение всего человечества новым, братским, всемирным союзом, начала которого лежат в гении славян, а преимущественно в духе великого русского народа, столь долго страдавшего, столь много веков обреченного на молчание, но всегда заключавшего в себе великие силы для будущего разъяснения и разрешения многих горьких и самых роковых недоразумений западноевропейской цивилизации» (25, 195-196). Когда Достоевский говорит о «новом слове», которое должен сказать человечеству русский народ, он, конечно же, имеет в виду не обыкновенное человеческое слово, а то Слово, о котором сказано в Евангелии от Иоанна, что было это Слово – Бог. То Слово, в которое воплотясь, Господь сотворил мир. Верил Достоевский, что русский народ – народ-Богоносец, сохранивший в себе живую веру в Христа и святую Троицу. «Новое слово» - это поступок, действие, равнозначное подвигу, и сотворить его суждено в России. Поэтому в первую очередь сложно читать «Дневник читателя» тому человеку, который не пришел лично для себя к Богу, понимание данного произведения для человека неверующего будет закрыто навсегда.

Библиография: 

       1). Волгин И.Л. «Достоевский –  журналист»

       2). Мочульский К.В. «Достоевский. Жизнь  и творчество»

       3).Касаткина  Т.А. «Достоевский и XX век» т.1

       4).Достоевский  Ф.М. «Дневник писателя»