Жизнь и творчество Иосифа Бродского

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

 

Самарский Государственный Университет

 

Кафедра отечественной истории и историографии

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Жизнь и творчество Иосифа Бродского

Реферат

 

 

 

 

 

 

Выполнила студентка IV курса

исторического факультета

841 гр. Бурдаева Д.В.

 

Проверила к.и.н., доцент

Санникова Н.А.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

САМАРА 2014

ОГЛАВЛЕНИЕ

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ВВЕДЕНИЕ

 

Как известно, в западных странах не считалось предосудительным проживать в других государствах.  Это одно из различий нашей страны и западных государств.  Представители советской интеллигенции могли попасть за рубеж через процедуру изгнания.   Русские эмигранты советского периода традиционно делятся на три группы: первая волна - те, кому пришлось покинуть страну сразу после или во время Гражданской войны; вторая волна, к которой относятся люди, бежавшие на Запад или оставшиеся там во время Второй мировой войны; и третья волна - эмигранты, покинувшие страну в 60-70ые годы и позднее.

Предметом моего исследования является представитель третьей волны эмиграции – Иосиф Александрович Бродский.  Я лично считаю Бродского выдающимся человеком, мыслителем и гением изящной словесности. В литературе Иосифа Александровича часто ставят в один ряд с Пушкиным и Лермонтовым, называя его третьим великим русским поэтом.  В этом и состоит актуальность данной темы.  Мы имеем возможность созерцать творчество такого человека, являясь практически его современниками.

Итак, в своем реферате я постараюсь осветить биографию Иосифа Александровича, а также рассмотреть его творческий путь.

Для подготовки своей работы я использовала непосредственно произведения Иосифа Александровича, его сочинения, а также книгу Льва Владимировича Лосева «Иосиф Бродский. Опыт литературной биографии». В этой книге содержится вся исчерпывающая информация о жизни и творчестве Бродского.  Также были использованы: сборник интервью с поэтом – здесь собраны все интервью, которые давал Иосиф Александрович; достаточно популярная в России работа Соломона Моисеевича Волкова «Диалоги с Иосифом Бродским» - это своеобразная книга бесед, разговоров журналиста с поэтом; работа Якова Аркадьевича Гордина, литератора, «Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского». в ней содержатся интервью с Бродским, с самим Гординым, его рассказы об их общении с поэтом.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

1. Биография И.А. Бродского

 

Иосиф Александрович родился 24 мая 1940 года в Ленинграде. Он родился в еврейской семье, отец Александр Иванович Бродский – военный фотокорреспондент, мать Мария Моисеевна Вольперт – бухгалтер. Детство будущего поэта пришлось на войну, отец в это время служил в Японии, Иосиф с матерью были эвакуированы в Череповец.  С детства, со школьного возраста, как говорил поэт в различных интервью, он уже испытывал давление от окружающих по поводу своей национальности, но он никогда не отказывался от того что, он еврей.

Поведение Бродского всегда отличалось смелостью, полным пренебрежением к существовавшим канонам. В своем эссе «Меньше единицы» он пишет «Мы пошли в школу, и, как ни пичкала нас она возвышенным вздором, страдания и нищета были перед глазами»1 - Бродский с юных лет критиковал и обличал советскую действительность, за что, собственно и поплатился. Он бросил школу, даже не получил основного образования.  Работал на заводе «Арсенал» фрезеровщиком, ездил в геологические экспедиции в Азию, загорался идеей стать врачом, месяц работал помощником патологоанатома в морге, пытался поступить в морское училище, но его не приняли. В то же время он много читал – в первую очередь поэзию, философскую и религиозную литературу, также античных авторов,  начал изучать английский и польский языки. 

Я считаю, парадокс Бродского в том, что, будучи человеком даже без основного школьного образования, он достиг огромных высот в своей деятельности. На протяжении всех лет жизни в эмиграции он занимал профессорские должности в общей сложности в шести американских и британских университетах, в том числе в Колумбийском и в Нью-Йоркском. Бродский преподавал историю русской литературы, русскую и мировую поэзию, теорию стиха, выступал с лекциями и чтением стихов на международных литературных фестивалях и форумах, в библиотеках и университетах США, в Канаде, Англии, Ирландии, Франции, Швеции, Италии.

Одним из тяжелейших периодов его биографии является преследование Бродского.  В 1963 году начинается активная травля Иосифа Александровича. 29 ноября 1963 года в «Вечернем Ленинграде» появился статья «Окололитературный трутень» некоего Якова Михайловича Лернера, руководителя народной дружины. В этой статье данный товарищ обвинял поэта в тунеядстве.  Он назвал Бродского «пигмеем, самоуверенно карабкающимся на Парнас».  Исключить Бродского из комсомола или института было невозможно, так как он ни там, ни там не числился, а вот за «тунеядство» могли судить. «Он продолжает вести паразитический образ жизни. Здоровый 26-летний (!) парень около четырех лет не занимается общественно полезным трудом», – говорилось в заключительной части статьи. Тунеядец, пишущий формалистические и упадочнические стишки, пресмыкающийся перед Западом. 2  Вследствие всех этих событий Бродский до февраля находился в Москве, чтобы как-то избежать нападок. Но плюс ко всему в этот же момент в его жизни происходит еще одна драма, личного характера. Он узнает, что его возлюбленная, Марина Басманова, которой, собственно, и посвященная большая часть творчества поэта, предала его.  Она изменила ему с его же другом.  И Бродский очень сильно переживал, он не смог оставаться более в Москве и отправился обратно в Питер. По приезду его сразу же арестовали.  Произошло это 13 февраля.  Арест, избиение… 14 февраля, на следующий день у него произошел инфаркт.

В Дзержинском районном суде слушание дела Бродского состоялось 18 февраля. И. М. Меттер так описывает свои впечатления от этого события: «Поразительно для меня было, что этот юноша, которого только теперь я имел возможность подробно разглядеть и наблюдать, да при том еще в обстоятельствах жестоко для него экстремальных, излучал какой-то покой отстраненности – [судья] Савельева не могла ни оскорбить его, ни вывести из себя, он и не пугался ее поминутных грубых окриков.  Лицо его выражало порой растерянность оттого, что его никак не могут понять, а он в свою очередь тоже не в силах уразуметь эту странную женщину, ее безмотивную злобность; он не в силах объяснить ей даже самые простые, по его мнению, понятия».3

Допрос, который вела судья Савельева, был откровенно направлен на то, чтобы сразу же подтвердить обвинение Бродского в тунеядстве.

    

 «Судья: Чем вы занимаетесь?

       Бродский: Пишу стихи. Перевожу. Я  полагаю...

       Судья: Никаких «я полагаю». Стойте  как следует! Не прислоняйтесь  к стенам! Смотрите на суд! Отвечайте  суду как следует! У вас есть  постоянная работа?

       Бродский: Я думал, что это постоянная  работа.

       Судья: Отвечайте точно!

       Бродский: Я писал стихи! Я думал, что они будут напечатаны. Я  полагаю...

       Судья: Нас не интересует «я  полагаю». Отвечайте, почему вы не  работали?

       Бродский: Я работал. Я писал стихи.

       Судья: Нас это не интересует...» 

      Судья задает Бродскому вопросы  по поводу его краткосрочных  работ на заводе и в геологических  экспедициях, литературных заработков. Она отказывалась признавать  литературную работу Бродского  работой и самого Бродского  литератором.

      «Судья: А вообще какая ваша  специальность?

       Бродский: Поэт. Поэт-переводчик.

       Судья: А кто это признал, что  вы поэт? Кто причислил вас  к поэтам?

       Бродский: Никто. А кто причислил  меня к роду человеческому?

       Судья: А вы учились этому?

       Бродский: Чему?

       Судья: Чтобы быть поэтом? Не пытались  кончить вуз, где готовят... где  учат...

       Бродский: Я не думал, что это  дается образованием.

       Судья: А чем же?

       Бродский: Я думаю, это от Бога...»

 

Это было первое слушание.  Второе было назначено на 13 марта. В итоге Бродского осудили на максимально возможное по указу 1961 года наказание – «выселить из гор. Ленинграда в специально отведенную местность на срок 5 лет с обязательным привлечением к труду по месту поселения».

В течение семи лет между возвращением из ссылки в 1965 году и отъездом за границу в 1972-м у Бродского был странный статус в советском обществе. Он оставался в поле зрения КГБ, хотя прямые преследования прекратились. Скандальная история с судом и арестом Бродского привела к перевороту в ленинградском Союзе писателей, было выбрано новое правление, в целом либеральное, относившееся к Бродскому благосклонно. Членом Союза писателей его сделать не могли, так как он почти не печатался, но при Союзе существовала некая «профессиональная группа», которая объединяла разнородных литературных поденщиков – полужурналистов, сочинителей песенных текстов, авторов эстрадных скетчей и цирковых реприз и т. д. Туда, сразу по возвращении в Ленинград, пристроили и Бродского. Таким образом, он получил штамп в паспорте, охранную грамоту от обвинений в тунеядстве. Он продолжал, как и до ареста, переводить, писать детские стихи, которые иногда печатались в журналах «Костер» и «Искорка», пробовал другие занятия – например, литературную обработку дубляжа иностранных фильмов на киностудии «Ленфильм». Изредка ему платили за чтение стихов в частном порядке, собирая дань со слушателей. Иногда он латал дыры в скудном бюджете, продавая букинистам альбомы репродукций в красивых зарубежных изданиях. Их привозили в подарок иностранные знакомые.4

12 мая 1972 года Бродского  вызвали в отдел виз и регистрации  ленинградской милиции (ОВИР).

«Я знал, что из ОВИРа гражданам просто так не звонят, и даже подумал, не оставил ли мне наследство какой-нибудь заграничный родственник. Я сказал, что освобожусь довольно поздно, часов в семь вечера, а они: пожалуйста, можно и в семь, будем ждать. Принял меня в ОВИРе полковник и любезно спросил, что у меня слышно. Все в порядке, отвечаю. Он говорит: вы получили приглашение в Израиль. Да, говорю, получил; не только в Израиль, но и в Италию, Англию, Чехословакию. А почему бы вам не воспользоваться приглашением в Израиль, спрашивает полковник. Может, вы думали, что мы вас не пустим? Ну, думал, отвечаю, но не это главное. А что? – спрашивает полковник. Я не знаю, что стал бы там делать, отвечаю. И тут тон разговора меняется. С любезного полицейского «вы» он переходит на «ты». Вот что я тебе скажу, Бродский. Ты сейчас заполнишь этот формуляр, напишешь заявление, а мы примем решение. А если я откажусь? – спрашиваю. Полковник на это: тогда для тебя наступят горячие денечки. Я три раза сидел в тюрьме. Два раза в психушке и всему, чему можно было научиться в этих университетах, овладел сполна. Хорошо, говорю. Где эти бумаги? Это было в пятницу вечером. В понедельник снова звонок: прошу зайти и сдать паспорт. Потом началась торговля – когда выезд. Я не хотел ехать сразу же. А они на это: у тебя ведь нет уже паспорта».5   Бродский был слишком привязан – к родителям, сыну, друзьям, родному городу, слишком дорожил родной языковой средой, чтобы уезжать безвозвратно. У ленинградского КГБ были, однако, свои виды на старого клиента. Представился удобный случай избавиться от непредсказуемого поэта раз и навсегда. Бродскому не дали толком ни собраться, ни попрощаться. 4 июня 1972 года, через десять дней после своего 32-летия, Бродский вылетел из Ленинграда в Вену.   Покидая страну, как казалось и оказалось, навсегда, собираясь в аэропорт «Пулково», Бродский написал письмо Генеральному секретарю КПСС Леониду Брежневу: 

 

«Уважаемый Леонид Ильич, покидая Россию не по собственной воле, о чем Вам, может быть, известно, я решаюсь обратиться к Вам с просьбой, право на которую мне дает твердое сознание того, что все, что сделано мною за 15 лет литературной работы, служит и еще послужит только к славе русской культуры, ничему другому. Я хочу просить Вас дать возможность сохранить мое существование, мое присутствие в литературном процессе. Хотя бы в качестве переводчика – в том качестве, в котором я до сих пор и выступал. Смею думать, что работа моя была хорошей работой, и я мог бы и дальше приносить пользу. В конце концов, сто лет назад такое практиковалось. Я принадлежу к русской культуре, я сознаю себя ее частью, слагаемым, и никакая перемена места на конечный результат повлиять не сможет. Язык – вещь более древняя и более неизбежная, чем государство. Я принадлежу русскому языку, а что касается государства, то, с моей точки зрения, мерой патриотизма писателя является то, как он пишет на языке народа, среди которого живет, а не клятвы с трибуны. Мне горько уезжать из России. Я здесь родился, вырос, жил, и всем, что имею за душой, я обязан ей. Все плохое, что выпадало на мою долю, с лихвой перекрывалось хорошим, и я никогда не чувствовал себя обиженным Отечеством. Не чувствую и сейчас. Ибо, переставая быть гражданином СССР, я не перестаю быть русским поэтом. Я верю, что я вернусь; поэты всегда возвращаются: во плоти или на бумаге. Я хочу верить и в то, и в другое. Люди вышли из того возраста, когда прав был сильный. Для этого на свете слишком много слабых. Единственная правота – доброта. От зла, от гнева, от ненависти – пусть именуемых праведными – никто не выигрывает. Мы все приговорены к одному и тому же: к смерти. Умру я, пишущий эти строки, умрете Вы, их читающий. Останутся наши дела, но и они подвергнутся разрушению. Поэтому никто не должен мешать друг другу делать его дело. Условия существования слишком тяжелы, чтобы их еще усложнять. Я надеюсь, Вы поймете меня правильно, поймете, о чем я прошу. Я прошу дать мне возможность и дальше существовать в русской литературе, на русской земле. Я думаю, что ни в чем не виноват перед своей Родиной. Напротив, я думаю, что во многом прав. Я не знаю, каков будет Ваш ответ на мою просьбу, будет ли он иметь место вообще. Жаль, что не написал Вам раньше, а теперь уже и времени не осталось. Но скажу Вам, что в любом случае, даже если моему народу не нужно мое тело, душа моя ему еще пригодится».

 

Итак, Бродский оказался в Вене, после, в Лондоне. В США он прибыл 9 июля 1972 года. С самого начала его американской жизни был задан повышенный темп. Уже 21 июля он полетел в Западный Массачусетс   к  своему американскому переводчику Джорджу Клайну, чтобы поработать с ним над книгой избранных стихов. Благодаря газетам и в особенности телевидению, оповестившим страну о приезде русского поэта-изгнанника, на Бродского сыпались бесчисленные приглашения. Клайн рассказывает, что с лета 1972-го до весны 1973 года он выступал вместе с Бродским в качестве его переводчика в университетах и колледжах Америки около тридцати раз.

«Что нравится лично мне, так это то, что здесь я был оставлен наедине с самим собой и с тем, что я могу сделать. И за это я бесконечно благодарен обстоятельствам и самой стране. Меня всегда привлекали в ней дух индивидуальной ответственности и принцип частной инициативы. Ты все время слышишь здесь: я попробую и посмотрю, что получится. Вообще, чтобы жить в чужой стране, надо что-то очень любить в ней: дух законов или деловые возможности, или литературу, или историю. Я особенно люблю две вещи: американскую поэзию и дух [американских] законов. Мое поколение, группа людей, с которыми я был близок, когда мне было двадцать, мы все были индивидуалистами. И нашим идеалом в этом смысле были США: именно из-за духа индивидуализма. Поэтому, когда некоторые из нас оказались здесь, у нас было ощущение, что попали домой: мы оказались более американцами, чем местные».6

Здесь, в США, Бродский стал готовить два сборника стихов, это «Часть речи» и «Конец прекрасной эпохи». С особенным трепетом он относился к первому, в итоге он был посвящен Родине, родителям. Критических отзывов на новые книги Бродского было немного. Бродский как поэт на своем родном языке раньше стал достоянием филологии, чем критики. О нем писались литературоведческие диссертации, статьи и делались доклады.

В Америке Бродский жил в трех городах: в Энн-Арборе, Нью-Йорке и Саут-Хедли. Он преподавал в Мичиганском университете и штате Массачусетс.  Но преподаванием, как пишет Лев Лосев, это назвать было сложно: «Бродский был самоучкой и о педагогике, особенно англо-американской, по существу, не имел ни малейшего представления. Поэтому он предлагал своим американским студентам то, что мог – читать вместе с ним стихи его любимых поэтов. В университетских каталогах его курсы могли именоваться «Русская поэзия двадцатого века» или «Сравнительная поэзия», или «Римские поэты», но в классе происходило всегда одно и то же – читалось и подробнейшим образом комментировалось стихотворение».

Попав в североамериканский континент, Бродский начал много путешествовать. Он подолгу жил Лондоне, Париже, Амстердаме, Стокгольме, Венеции, Риме. Он не любил туристического целеустремленного ознакомления с достопримечательностями, но обладал способностью обживать новые города – знал в них скрытые шедевры архитектуры и просто уютные уголки, рестораны в стороне от туристских троп в боковых улочках, куда ходит только местная публика, читал местную прессу, увлеченно обсуждал городские сплетни. Особенно известно, как Бродский любил Венецию. Конечно, эта любовь была оттого, что Венеция невольно напоминала ему родной город Петербург. Бродский очень был сроднен с мостами, каналами, водой. Первый раз он прибыл в Венецию, когда там была зима. Замерзшая река, белый покров не оставили его равнодушными, и он навсегда теперь был связан с этим городом. Здесь же он встретил женщину, с которой связался узами брака, здесь же и был похоронен.